И. Илишев 
Кеннан, USIA Summer Institute, г. Уфа

Перспективы развития гражданского общества в многонациональном государстве: к вопросу о соотношении этноязыковой самобытности и общегосударственной лояльности

    Перспективы развития гражданского общества в многонациональном государстве требуют прежде всего решения двуединой задачи - с одной стороны, должны быть удовлетворены специфические этноязыковые запросы всех национальных групп, а с другой стороны, выработано понятие общегосударственной лояльности всех граждан.
    В связи с изложенными задачами появляется целый ряд конкретных вопросов, решение которых имеет важнейшее научно-теоретическое и практическое значение. Например, как соотносятся друг с другом этнические, идеологические и политические факторы при формировании гражданского общества? Представляют ли собой языковые требования национальных меньшинств и этнических групп угрозу стабильности многонационального государства? Существуют ли пределы этим требованиям? Может ли языковой опыт развитых демократий использоваться на постсоветском пространстве? Если да, то в каких пределах? Что такое индивидуальные языковые права и языковые права народов? Нужны ли особые права для них, если независимо от этнической принадлежности, существуют права для каждого отдельного индивида? Как соотносится фактический или юридический статус этноязыковых групп с их конструктивной / деструктивной ролью в становлении многонационального государства?
    Когда речь заходит о необходимости соблюдения прав всех без исключения людей и народов на использование родного языка, институтам государственной власти прежде всего надо исходить из того, что таким образом осуществляется передача культурного наследия предыдущих поколений. Обеспечение же такой передачи придает этническим группам уверенность за сохранность своей идентичности, лингво-культурной самобытности и, следовательно, максимально благоприятствует выработке идеи общей принадлежности к единому государству (россияне, башкортостанцы, татарстанцы и т. п.). Чем больше гарантий сохранения языка той или иной этнической группы, тем больше шансов на строительство единой общности граждан в рамках общенационального государства. Однако политические реалии таковы, что этноязыковые большинства очень неохотно идут на предоставление культурно-языковых прав "своим" меньшинствам. При этом они исходят из той ложной предпосылки, что наделение меньшинств или коренных народов дополнительными правами в сфере языка и культуры будет представлять угрозу единству и безопасности государства. Соответственно, государства склоняются больше к проведению (в явной или скрытой форме) политики ассимиляции коренных народов и меньшинств, проживающих на их территориях, что, по мнению проф. М. Краусса, даже привело к общемировому лингвистическому кризису.² Тем не менее есть и обратные примеры, когда реалистично мыслящие и ответственные правительства должным образом реагируют на законные требования своих этнических меньшинств и принимают целые программы, направленные на сохранение и развитие коренных языков. Например, Сандинистское правительство Никарагуа даже в условиях жесточайшей войны 80-х годов сумело разработать специальную государственную программу по развитию языка индейцев племени Раама, что нашло свое отражение даже в конституции страны. ³
    Или возьмем США, которые, несмотря на расхожее мнение, являются одной из самых полиязычных стран мира, где жители говорят на десятках и даже сотнях языков. Правительство США полностью отказалось от проводившейся в недалеком прошлом политики "плавильного котла" и ныне проводит курс на поощрение языкового и культурного многообразия американцев, что никоим образом не способствовало уменьшению их общегосударственного патриотизма, а скорее, наоборот, содействовало его укреплению.
    Следовательно, этноязыковая самобытность граждан непротиворечиво уживается с их лояльностью общенациональному государству и, более того, степень развития первой определяет вторую. На мой взгляд, при наличии определенных исторических условий и проведении многонациональным государством разумной политики, сохранение высокой степени этнического самосознания и не менее высокой степени общегосударственной лояльности возможно для всех этнических групп без исключения. ⁴
    Многие серьезные исследователи, также как и политики, слишком бездоказательно и легко говорят о том, что в условиях многонационального государства этноязыковая самобытность и общегосударственная лояльность являются, по своей сути, понятиями конфликтогенными и взаимно исключающими друг друга. Например, теория "интегративной революции" К. Гиртса предполагает действия, направленные на подчинение первичных этнических (примордиальных) сантиментов общегражданскому порядку.⁵ А. Рабушка считал, что пока продолжает сохраняться понятие "этнической лояльности", построение полностью или частично интегрированного гражданского общества будет являться трудной задачей. ⁶ К. Дойч также рассматривал процесс общенациональной интеграции в плане преодоления гражданами социальной и политической привязанности этническим, культурным или лингвистическим группам. ⁷ Э. Куо, затрагивая вопрос общегосударственной лояльности граждан в многонациональном Сингапуре, утверждал, что человек способен стремиться к будущему и вырабатывать новую идентичность на сверхэтническом уровне только при условии полной свободы от сантиментальной привязанности своим национальным традициям. ⁸ Оценивая процессы модернизации и развития национальной идентичности в Балтийских республиках, Т. Ремейкис в свое время отмечал, что необходимость создания более сильной лояльности советскому государству потребовала от правящей элиты разрушения этнической лояльности граждан.⁹ Все вышеприведенные утверждения свидетельствуют о том, что многие ученые рассматривают этническую принадлежность и лояльность государству в качестве альтернативных форм группового или индивидуального самовыражения, т. е. общенациональная лояльность и этническая принадлежность как бы являются взаимоисключающими друг друга понятиями. Политические элиты и правительства, задавшись целью укрепить лояльность граждан государству, больше склонялись к тому, чтобы искоренять так называемые "примордиальные" (первобытные) сантименты.¹⁰ Например, интенсивная кампания по американизации населения, начавшаяся в 1915 году и закончившаяся в период после первой мировой войны, дает яркий пример противопоставления в США понятий "этнической самоидентификации" и "лояльности государству". Изначально данная кампания была направлена прежде всего на ассимиляцию иммигрантов из Восточной и Южной Европы - дабы они восприняли англо-американские культурные ценности и этико-нравственные нормы. Было принято считать, что иммигрант может стать полноценным американцем только при условии забвения культурных традиций своей исторической родины¹¹, более того, этническая самоидентификация была признаком недостаточной интегрированности в американское общество. В отличие от США, давно отказавшихся от политики насильственной американизации иммигрантов или их потомков, ассимиляторские настроения правящих элит сохраняются во многих других странах. Например, большая часть руководителей Малайзии реально не верит в то, что граждане китайского происхождения, оставаясь в культурно-языковом плане патриотичными китайцами, в то же самое время могут быть "политически лояльными государству". Довольно часто подобная политика вульгарно и упрощенно использовалась для того, чтобы оправдывать действия доминирующей этнической группы или государства, направленных на "интеграцию" или, проще говоря, ассимиляцию коренных народов и меньшинств, что в итоге сводило на нет все усилия по построению гражданского общества.
    В соответствии с различными теориями модернизации общественной жизни, считалось, что процессы урбанизации, научно-технический прогресс, индустриализация, подъем общеобразовательного уровня населения, глобализация коммуникационных систем (Интернет, электронная почта и т. п.) будут постепенно способствовать стиранию этнических различий и в итоге приведут к нивелировке этнического разнообразия обществ. Следовательно, и вопросы общенациональной интеграции, государственного строительства рассматривались в рамках теории модернизации, а именно в плане двух основных параметров. Первый включал в себя понятие "политической" или "вертикальной" интеграции, подразумевающей сближение элит и масс в процессе строительства единого политического сообщества. Второй параметр вбирал в себя понятие "территориальной" или "горизонтальной" интеграции и в условиях многонационального государства по сути обосновывал необходимость замещения разнообразных форм этнической лояльности граждан единой общегосударственной лояльностью.¹² Соответственно, "преодоление" этничности или этнической самоидентификации должно было стать естественной составляющей процесса строительства государства-нации, в результате чего объективно напрашивался вывод: для политической и социальной интеграции этническая ассимиляция есть процесс желательный и необходимый.¹³ Даже в некоторых международно-правовых документах, принятых с целью выработки специальных мер защиты прав коренных народов, в долгосрочном плане по отношению к ним ставилась задача интеграции в общегосударственный коллектив, что явилось отражением модной в то время теории модернизации. Нормы самоуправления и права народов вгонялись в жесткие рамки дихотомии "индивидуум / государство" и при этом считалось, что строительство гражданского общества естественным образом предполагает принятие сознательных усилий, направленных на создание национально-однородного государства. В качестве примера можно привести Конвенцию МОТ ? 107 1957 года, в которой предпочтение отдается общенациональным программам интеграции и стратегически ставится задача ненасильственной ассимиляции коренных народов.
    Можно в целом согласиться с мнением проф. Ч. Фуна, заключающееся в том, что этнические сообщества в многонациональных государствах демонстрируют обычно четыре основных вида лояльности. Они могут быть лояльны по отношению к:
    а) той стране, гражданами которой являются,- так называемое "внутреннее притяжение государства" (internal national pull);
    б) своей этнической группе, проживающей в данной стране,- "внутреннее притяжение этноса" (internal ethnic pull);
    в) той стране, откуда приехали сами или происходят их предки,- "притяжение государства извне" (external national pull);
    г) своей этнической группе, проживающей в той стране откуда эмигрировали они сами или их предки, "притяжение этноса извне" (external ethnic pull).¹⁴
    Однако приведенная схема, претендующая на универсальность, не учитывает всех правовых, политических, практических особенностей государств, построенных на основе федеративной модели и, самое главное, характеризующихся "огосударствленной", "институционализированной" этничностью, что особенно верно в отношении бывших советских республик. Например, к какой из приведенных выше видов лояльности следует отнести лояльность, проявляемую татарами по отношению к своему государственно-территориальному образованию - Республике Татарстан (подчеркиваю: не сообществу соэтников), но при этом, допустим, испытывающих отчуждение к федерации. Или как квалифицировать лояльность в целом русского населения Республике Башкортостан на фоне общего неприятия политики, проводимой российским руководством, что особенно ярко проявилось на состоявшемся недавно Соборе русских Башкортостана. По-видимому, вышеприведенную схему можно и нужно дополнить еще одним видом лояльности, а именно лояльностью граждан не общефедеративному государству, а его субъекту (баварцы, техасцы, башкортостанцы, татарстанцы и т. п.).
    В общем преобладает такая точка зрения, согласно которой, общепринятой нормой должна быть высокая степень лояльности граждан государству и низкий уровень лояльности этносу. Каким же образом предлагается достигать подобного, с точки зрения правящих элит, идеального сочетания лояльностей? Нетрудно догадаться, что самый обычный рецепт - это сведение этнического самосознания меньшинств и коренных народов до минимально низкого уровня или даже его искоренение. Из этого логически следует, что лояльность государству должна во всех случаях преобладать над этноязыковой лояльностью. Подобный подход имеет ярко выраженную конфронтационную (максималистскую или даже большевистскую) окраску и концептуально не допускает никаких промежуточных вариантов "мирного сосуществования" этничности и державности. Словом, или этническая самоидентификация, или лояльность государству; кто за национально-культурное самоопределение - тот против гражданского общества и т. п.
    Согласно Ч. Фуну, когда суть общегосударственной идентичности в многонациональных обществах определяется этнически нейтральными ценностями типа равноправия, братства и т. п., то тогда теоретически и практически возможен ее высокий уровень как для доминирующего этноса, так и миноритарных групп. Однако безоговорочное воплощение в жизнь данной концепции было бы дискриминационно и опасно прежде всего для коренных народов, поскольку принцип равных прав для всех фактически ставит их в неравное положение относительно других страт общества. Искоренение дискриминации в данном случае может быть достигнуто только за счет оказания им особой государственной поддержки. В целом по этой причине основные международно-правовые документы, касающиеся прав коренных народов, учитывая реальное состояние их социально-экономического и культурно-языкового развития, предусматривают выработку специальных (льготных) мер защиты интересов указанных групп. "Специальные" права в данном случае не являются привилегией, а именно средством обеспечения равноправного развития коренных народов и некоторых меньшинств.¹⁵ Как тонко подметил проф. Ф. Грин: "Предоставление языкам, находящимся в неравных условиях, равных прав, равносильно тому, что язык, имеющий более сильные позиции, фактически получает преимущества для дальнейшего усиления своего влияния и распространения"¹⁶. Многонациональное государство обязано учитывать специфичность тех проблем, с которыми сталкиваются коренные народы и некоторые меньшинства, соответственно, другие этнические группы не должны воспринимать меры, направленные на "коренизацию"¹⁷, как подрыв их собственных позиций. В любом другом случае продекларированные супра-этнические ценности типа равноправия, братства, гражданского общества, прав отдельного человека, и т. п., при всей их внешней привлекательности, будут восприниматься коренными народами и многими другими меньшинствами de-facto в качестве великодержавных, узкоэгоистичных ценностей демографически, а значит политически доминирующего этноса. Например, необходимость защиты французского языка в Канаде как языка меньшинства и, самое главное, испытывающего реальную угрозу вытеснения из североамериканского общества, вынудила Квебек наложить ограничения на использование в провинции английского языка, включая и те местности, где англоязычные канадцы составляют большинство. Все это вызвало бурную реакцию общественности Канады, и раздались требования немедленно отменить принятый закон о языках. Поскольку в данном случае из-за господствующего положения английского языка речь действительно идет о выживании французского языка, получается, что квебекцы действительно не могут пойти на снятие ограничений, существующих в отношении использования английского языка.
    С учетом вышеизложенных оговорок, многонациональное государство, конечно, должно предоставлять всем национальным группам равные возможности развития культурно-языковой целостности, что в итоге будет способствовать сохранению высокого уровня их этнического самосознания. Как логическое следствие (и не в последнюю очередь именно как выражение благодарности за этноязыковую толерантность), у данных групп будет одновременно вырабатываться общегражданский патриотизм и не менее высокий уровень лояльности государству. При благоприятном отношении правящей элиты выражение этноязыковой идентичности мотивируется большей частью строго культурными импульсами, поскольку национальные группы естественно стремятся поддерживать цивилизационно близкий им уклад жизни. В данном случае проявляется одновременно высокая степень политической лояльности существующему государственному устройству. Когда же в силу определенных, как объективных, так и субъективных условий, национальным группам отказывается в праве на культурную самобытность, то этничность и языковые вопросы политизируются. Крайними проявлениями этого являются политический сепаратизм или поиски иной (альтернативной) политической лояльности на уровне другого (как правило, цивилизационно близкого) государства. А по мере того как народы и меньшинства получают большие возможности для своего культурно-языкового саморазвития, политическая заангажированность этничности ослабевает. Таким образом, на мой взгляд, сообразно конкретным обстоятельствам, идет постоянный переход этничности из одного - цивилизационно-культурного - состояния в другое - политическое, и наоборот. В зависимости от поставленных целей, многонациональное государство может оказывать реальное воздействие на развитие событий в том или ином направлении. Проблема не заключается в том, что этнические группы самобытны - реальные проблемы появляются тогда, когда им запрещают быть таковыми, в связи с чем они начинают испытывать тревогу за сохранность своей идентичности. Именно данное обстоятельство и является основной причиной политизации этничности. Например, распад Югославии можно объяснить действием целого ряда факторов, но эскалация военных действий в 1990-1992 годах стала возможной прежде всего из-за упорного нежелания Белграда идти навстречу культурно-языковым требованиям словенцев, косовских албанцев.¹⁸ Такое же отношение испытало на себе сербское меньшинство Хорватии. Югославская трагедия, точно также как и армяно-азербайджанское противостояние по поводу Нагорного Карабаха, грузино-абхазский военный конфликт, подтверждают одну истину, а именно то, что "...внутреннее подавление этнических меньшинств никогда не срабатывает; попытки ассимиляции неизбежно проваливаются. Меньшинства не исчезают просто так; некоторое время они как бы находятся в спячке, но история учит нас тому, что они остаются на карте. Национализм и стремление сохранить идентичность являются сильными факторами, и они одинаково применимы как к государствам-нациям, так и к меньшинствам. Признание и уважение прав меньшинств есть реальная альтернатива политике их подавления"¹⁹. Государства, конечно, начинают понимать это и в тех случаях, когда они считают, что нет реальной угрозы национальным интересам страны, или, наоборот, имеются признаки сецессии, предоставляют коренным народам и меньшинствам языковые и иные права (можно привести пример каталонцев в Испании, саами в Норвегии, маори в Новой Зеландии, индейского населения в Никарагуа, франкоязычных канадцев в Квебеке и т. п.). Тем не менее, как справедливо отмечают Р. Филлипсон и др., общее впечатление таково, что государства больше заняты имитацией деловой активности, чем оказанием коренным народам и меньшинствам реальной помощи²⁰. Симптоматично то, что государства, "имеющие проблемы" со своими меньшинствами (т. е. фактически те, которые нарушают международно-правовые нормы по правам человека), не очень охотно идут на критику действий других государств, нарушающих права их собственных меньшинств. Например, в свете Чеченской войны, было бы наивным полагать, что Россия, в отличие от западных стран, станет критиковать Белград за проведение военных акций в отношении албанского населения в провинции Косово. Хотя здесь нельзя не учитывать и фактор цивилизационной солидарности, проявляемый с близкими по религии, культуре и языку сербами, тем не менее, думается, что соответствующая позиция России мотивируется прежде всего политической целесообразностью. К примеру, православная Грузия с нерешенным "абхазским вопросом" и мусульманский Азербайджан с проблемой Нагорного Карабаха образуют более тесный политический союз, чем Грузия с цивилизационной более близкой Арменией.
    Какие бы надежды мы ни связывали с будущим - ясно одно, что во времена бурного всплеска этничности во всем мире гражданскому обществу невозможно уйти от решения насущных проблем языка и выработки сбалансированной национальной политики, но уже с учетом решения вышеобозначенных проблем, актуальность которых более чем очевидна для многонациональных государств постсоветского периода.

1. Илишев Ильдус Губайдулович - кандидат филологических наук, старший научный сотрудник Института истории, языка и литературы Уфимского научного центра РАН.
2. Krauss М. The World's Languages in Crisis. Native American Languages Act of 1991, Hearing before the Select Committee on Indian Affairs United States Senate. One Hundred Second Congress, Second Session, June 18, 1992, Washington, DC., U. S. Government Printing Office, Washington: 1992. Р. 62-68.
3. Craig C. A Constitutional Response to Language Endangerment: The Case of Nicaragua. Native American Languages Act of 1991. P. 75-82.
4. Одной из редких работ в плане утверждения возможности и желательности гармоничного сочетания этнической лояльности граждан с их общенациональной лояльностью является статья Chew Sock Foon. On the Incompatibility of Ethnic and National Loyalties: Reframing the Issue. Canadian Review of Studies in Nationalism. Vol. XIII. No. l. 1986. P. 1-11.
5. Geertz C. The Integrative Revolution: Primordial Sentiments and Civil Politics in the New States. Geertz C. (ed.), Old Societies and New States, New York: Free Press, 1963. P. l05-157 (111, 108-109).
6. Rabushka A. A Study of the Political Attitudes of Students from the University of Malaya. University of Washington, Doctoral Dissertation, 1970. P. 1-2.
7. Deutsch K. Nation-Building and National Development: Some Issues for Political Research. Deutsch K., Foltz W. (eds.), Nation-Building, New York: Atherton Press. 1963. P. 1-16 (6).
8. Кио E. The Status of English in Singapore: A Sociolinguistic Analysis. Crewe W. (ed.), The English Language in Singapore, Singapore: Eastern Universities Press., 1977. 10-33 (25).
9. Remeikis Th. Modernization and National Identity in the Baltic Republics: Uneven and Multi-Directional Change in the Components of Modernization, Kamenetsky I. (ed.), Nationalism and Human Rights: Process of Modernization in the USSR, Littleton, CO: Libraries Unlimited, Inc., 1977. P. l15-138 (121).
10. Bell W. Ethnicity, Decisions of Nationhood, and Images of the Future. Bell W., Freedman W. (eds.), Ethnicity and Nation-Building, Beverley Hills: Sage Publications, 1974. P. 283-300 (288).
11. Parenti M. Assimilation and Counter-Assimilation: From Civil Rights to Black Nationalism. Green Ph., Levinson S. (eds.), Power and Community: Dissenting Essays in Political Science, New York: Pantheon Book, 1969. P. 175-194(178).
12. See Liddle R. W. Ethnicity, Party, and National Integration: An Indonesian Case Study, New Haven: Yale University, 1970. p. 4; Weiner M. Political Integration and Political Development, The Annals of the American Academy of Political and Social Sciences, 358, 1965. P. 52-64.
13. Nagata J. The Status of Ethnicity and the Ethnicity of Status. International Journal of Comparative Sociology, 17. No. 3-4. 1976. P. 242-260.
14. Foon Ch. S. Op. cit. P. 4.
15. Phillipson R., Rannut M., Skutnabb-Kangas Т. Introduction. Skutnabb-Kangas Т., Phillipson R. (eds.), Linguistic Human Rights: Overcoming Linguistic Discrimination. Berlin, New York: Mouton de Gruyter, 1994. P. l-18 (15).
16. Grin F. Combining Immigrant and Autochthonous Language Rights: A Territorial Approach to Multilingualism. Skutnabb-Kangas Т., Phillipson R. (eds.), Op. cit.
    P. 31-48 (38).
17. Данный термин широко использовался в 30-х годах, когда в СССР был объявлен курс на так называемую "коренизацию" населения, т. е. подъем и развитие научно-технической, творческой, педагогической интеллигенции из числа коренных национальных кадров.
18. Klopcic V. Le droit des langues dans l'ex-Yugoslavie. Giordan H. (ed.) Les minorites en Europe: droits linguistiques et droits de l'homme. Paris: Kime, 1992.P. 325-344.
19. Alfredsson G. Op. cit. P. 39.
20. Phillipson R., Rannut M., Skutnabb-Kangas Т. Op. cit. P. 5.